Основные выводы. Исследовательская модель была нацелена на то, чтобы пре­доставить субъекту полную свободу при выработке своего мне­ния и

Исследовательская модель была нацелена на то, чтобы пре­доставить субъекту полную свободу при выработке своего мне­ния и, вместе с тем, выявить, как он сам ставит и решает ин­терпретационную задачу. Эта модель принципиально отличает­ся от традиционно принятого в психологии мышления предъя­вления готовых задач — здесь респондент или сам ставил бо­лее ограниченную задачу или мог выдвинуть новую ориги­нальную проблему. Таким образом, первый вывод состоит в том, что выявилась зависимость формы своего мнения, его со-Держания, глубины от самого субъекта, чем и доказывается основная гипотеза.

256________________________________________________А Я Славши

Вторым, чрезвычайно существенным результатом оказа­лась зависимость между выбором интерпретационной задачи и способом (личностным, психологическим) ее решения. Выбор задачи на понимание автора обусловлен преимущественно ин­теллектуальным, аналитическим последовательным способом ее решения. Постановка же субъектом задачи как интерпрета­ционной привела к использованию других средств, не только интеллектуальных, но и оценочных. В этом отношении психо­логический механизм интерпретации не совпадает с герменев­тическим: Ф. Р. Блосс выявил необходимость отождествления интерпретатора с личностью автора и подчеркнул роль оценки в этой идентификации, а В. Дильтей акцентировал симпатиче­ский характер этой оценки, основанный на вере и доверии. В данном исследовании выявилось, что даже если имеет место идентификация, то не с автором, а с его концепцией, а сама идентификация (вопреки Дильтею) осуществляется не эмоцио­нальным, а интеллектуальным механизмом. В другом случае — у субъективного типа — оценка (и положительная и отрица­тельная) вообще служит не идентификации, а дистанцированию (по P. Ricoeur [30]).

Важным результатом в контексте проблем психологии мыш­ления оказалось следующее: по С. Л. Рубинштейну анализ, син­тез и обобщение рассматривались как операции процесса мыш­ления, а здесь они выступили как преобладающая характерис­тика личностного интеллектуального стиля (аналитичность или синтетичность его ума). Основным механизмом интерпретации оказалась способность к обобщению, которая проявилась, в том числе, в способности сделать интерпретационный вывод.

Вывод, даже в случае его совпадения по содержанию с ав­торской концепцией (как это имело место у объективного типа), всегда главное уже с точки зрения самой личности, а именно: ее резюме, интегрирующее множество аспектов рассмотрения, ра­курсов, смыслов. Поэтому, как показывает анализ способа ин­терпретации субъективного типа, чтобы осуществить вывод, недостаточно самого по себе интеллектуального усилия, то есть субъект должен иначе поставить саму задачу, определить ту систему отношений, в которой он находится, необходимую для вывода.



Таким образом, можно считать доказанным, что даже та интерпретация, которая фактически сводится к пониманию, осуществляется интеллектуальным путем (преимущественно), есть личностное проявление, отвечающее потребности придти

I

Интерпретация в российском менталитете и психологической теории 257

к определенности, сформировать определенное мнение — даже если оно не является своим.

Вольф провел в свое время разделение между знанием и мнением, приписав последнему случайный, недостоверный ха­рактер. Фейерабенд «реабилитировал» ценность мнения как оригинальной позиции ученого, которая, в конечном итоге, и ведет к порождению нового знания в науке. Если отвлечься от типологических различий, в нашем исследовании выявилась готовность личности рассуждать, осуществлять процесс осмыс­ления, интерпретирования. Менее развита способность делать выводы, обобщать свои рассуждения. И еще менее развита — и потому квалифицирована как неспособность — интерсубъек­тивная сторона интерпретации — объяснение, отстаивание сво­его мнения. Здесь, по-видимому, сказываются особенности оте­чественного менталитета: можно говорить о том, что препода­ватели как типичные представители интеллигенции сохранили способность мыслить, осмыслять, рассуждать, но именно толь­ко как индивидуальное качество и проявление своей личности. А в межличностной ситуации, несмотря на свои профессиональ­ные навыки к объяснению, они проявляют неспособность к диа­логу, дискуссии с реальным собеседником, т. е. неспособность объективировать свое мнение. Несомненно, что это — опреде­ленный пережиток эпохи тоталитаризма, когда свое мнение оставалось при себе, утаивалось. Можно вспомнить о том, что со времен Сократа объективность связывалась именно с диало­гом как совместным поиском истины и потому обладающим большей достоверностью, т. е. с выработкой коллективного мне­ния. Отсутствие свободы дискуссий, свободы выражения сво­его мнения в недавнем прошлом приводили к тому, что диалог и способность к нему сохранялся только как диалог с автором, как внутренний диалог, но не как социально-психологическая способность личности к диалогу.



В целом, навязанное тоталитаризмом «единство» мнений отучило личность ценить свое мнение, вырабатывать его и от­стаивать. В начале мы предполагали, что нетерпимость (кри­тичность) к чужому мнению есть следствие уверенности в сво­ем мнении. Но оказалось, что в числе 66% лиц, проявивших авторитарный негативизм, есть, во-первых, представители обо­их основных типов, во-вторых, те респонденты, которые не имели интерпретационного вывода и не могли, соответственно, °бъяснить свое мнение экспериментатору. Так что неприятие Ужого проявляется и в отсутствии своего собственного мнения.

9 - 2456

258_____________________________________________________A H Славская

Однако, в отличие от понимающей психологии, которая тре­бовала от интерпретатора раствориться в своем понимании, зам­кнуться в нем, наши данные показали следующее. Мужчины выходят на позицию «мы» с автором, идентифицируясь с содер­жанием его концепции. Женское же мышление протекает в ка­тегориях «я» — «они» («он»), т. е. дистанцируется от других точек зрения. На первый взгляд это противоречит распростра­ненному взгляду, что мужчины всегда имеют собственное мне­ние, а женщины — скорее разделяют чужое. Но это объяснимо с других позиций — суть обычно выделяемой мужской специ­фики состоит в том, что в основном важно содержание, для жен­щин — отношения к самой концепции, автору, тексту и т. д.

Таким образом, предложенная теоретическая модель, в кото­рой различались интеллектуальные (структурно-динамические) особенности мышления и личностные стилевые характеристики интерпретации, позволила выявить разные типы интерпретиро­вания и выйти к характеристикам их субъектов. О субъекте ин­терпретирования можно говорить не в том смысле, что он обла­дает набором идеальных качеств для формирования, выражения и отстаивания своего мнения, а в том, что каждый субъект сам определяет для себя задачу интерпретирования и решает ее сво­им способом. Здесь обнаруживаются именно личностные, психо­логические механизмы интерпретации. Предложенная модель является открытой — она предполагает дальнейшее изучение процессов формирования мнения личности.

Обнаруженные культурно-исторические, социально-психо­логические и некоторые профессиональные, возрастные (и да­же половые) особенности интерпретации подтверждают гипоте­зу, что она является процедурой сознания и социального мыш­ления личности.

Литература

1. Абульханова-Славская К. А. Стратегия жизни. М., 1991.

2. Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979.

3. Блонский П. П. Развитие мышления школьника. М., 1935.

4. Брушлянский А. В. Мышление и прогнозирование. М., 1979.

5. Брушлинский А. В., Поликарпов В. А. Мышление и общение. Минск, 1990.

6. Волошко И. М. Логико-гносеологический аспект понятий интер­претации. Автореферат канд. дисс. Киев, 1972.

7. Габитова Р. М. Универсальная герменевтика Фридриха Шлейер-махера. // Герменевтика: история и современность. М., 1985, с. 61-96.

Интерпретация в российском менталитете и психологической теории 259

8. Дильтей В. Описательная психология. М., 1924. д. Интерпретация как историко-научная и методологическая пробле­ма. Новосибирск, 1986.

10. Карнеги Д. Как завоевывать друзей и оказывать влияние на лю­дей? М., 1980.

11. Кхол Й. Соотношение индивидуального и типичного в мышле­нии. // Психология личности в социалистическом обществе. Ак­тивность и развитие личности. М., с. 172-181.

12. Кузнецов В. Г. Герменевтика и гуманитарное познание, М., 1991.

13. Понимание как логико-гносеологическая проблема. Киев, 1982.

14. Рубинштейн С. Л. Проблемы общей психологии. Ч. 2-я. Человек и мир. М., 1973.

15. Рубинштейн С. Л. Психология Шцрангера как наука о духе (Ком­ментарий А. Ы. Славской) // Сергей Леонидович Рубинштейн. Очерки, воспоминания, материалы. М., 1989, с. 345—363, 428—429.

16. Славская А. Н. Личностные особенности интерпретирования субъектом авторских концепций. Автореф. дисс. канд. психол. наук. М., 1993.

17. Сорокин Ю, А. Психолингвистические аспекты изучения текста. М., 1985.

18. Тульчинский Г. Л. Интерпретация и смысл. // Интерпретация как историко-научная н методологическая проблема. Новоси­бирск, 1986, с. 33-47.

19. Фейерабенд П.-К. Избранные труды по методологии науки. М., 1986.

20. Франкл В. Человек в поисках смысла. М., 1990.

21. Фромм Э. Иметь или быть. М., 1990.

22. Хомский Н. Язык и мышление. М., 1972.

23. Хомский Н, Логические основы лингвистической теории. //Новое в лингвистике. М., 1965. Вып. 4.

24. Шлейермахер Ф. Д. Лекции по эстетике // История эстетики. Па­мятники мировой эстетической мысли. М., 1967. Т. 3.

25. Clark Н. Н., Marshall С. Е. Definite reference and mutual knowl­edge // Elements of discourse understanding. Cambridge, 1981.

26. Feyerabend P. K. On the interpretation of scientific theories Pro­ceedings of the XXIIth International Congress of philosophy, Milan, 1980.

27. Krauss R. M., Vivekananathan P. S., Weinheimer S. «Inner speech» and «internal speech»: Characteristics and communication effec­tiveness of socially and nonsocially encoded messages //Ibid. 1977, vol 35, № 7.

28. Moscoviai S. Social influence and social change. L.f N. Y., San Frans. 1976.

2§. Ricoeur P. Hermeneutics and the Human Sciences. Interpretation theory: Discours and the surplus of meaning. Forth Worth, Texas, 1976.

9*

«ИГРЫ СОЗНАНИЯ» И БИОГРАФИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В ЭТНОПСИХОЛОГИИ &

С. В. Григорьев *

Активизация интереса к игре как специфической форме самовыражения и развития человека все чаще связывается исследователями с вопросом о глобальном значении игры в становлении и деятельности личности как субъекта культуры, творца разумного планетарного развития. Такая традиция, как известно, имеет глубокие исторические, социально-этнические и психологические корни в разных культурах. Однако научные исследования долгое время развивались, преимущественно, по линии специализации знаний об игре, конкретизации и обособ­ления разных типов игропрактики. Парадигмы разных науч­ных подходов вели к сосуществованию и разных объектов изу­чения, разных образов игры и даже разных онтологии мира иг­ры. Такие представления об игре сложились и продолжали парадоксальным образом сосуществовать или противостоять друг другу как разные формы индивидуального сознания, воп­лощаясь в конкретные формы возрастного, ролевого и т. п. по­ведения, образы искусства, научные суждения и концепции.

Своеобразным протестом против подобной традиции, особен­но на фоне приближающихся трагических событий XX века, стал ряд культурологических исследований игры как целостно­го явления культуры — глобальной характеристики самопрояв­ления человеческой сущности. Известным вызовом цивилиза­ции стало исследование Huizinga «Homo Ludens*, опубликован­ное в качестве книги на голландском языке в атмосфере Европы 1938 года [27]. С тех пор подспудная мысль, всегда ли разумен «играющий человек», стала качественно новым измерением для поступательного движения собственно психологических знаний об игровом поведении человека, общества и масс.

В системе знаний об игре культурно-историческое сопос­тавление неизбежно ведет к обсуждению игры как назначения человека (Платон) и игры как воплощения практического ра­зума (Кант), но не может ограничиваться этим. Культура, по взглядам Хейзинги, не рождается в игре, а возникает как игра,

«Игры сознания» а биографические исследования в этнопсихологии 261

поэтому культуры и эпохи рассматриваются и определяются им с точки зрения игры, поскольку игра позволяет подниматься до высот, куда не в силах последовать разум, то есть выходить «за пределы логически выверяющего суждения» [27].

Психология игры, несмотря на оригинальные концепции и подходы к игре, которые были предложены в гештальтпсихо-логии, школами психоанализа, генетической эпистемологии Ж. Пиаже, гуманистической психологией, пока ориентирова­лись преимущественно на онтогенетический план изучения проблемы.

Уникальность игры как объекта исследования и связана, прежде всего с тем, что игра, являясь всеобщей формой жиз­недеятельности, представлена в опыте каждого человека, а исследователь игры лишь располагает более развитыми и со­вершенными способами отражения и анализа. Игра, не обла­дающая подобно труду и обучению столь явно качественной определенностью, дает максимальную возможность исследо­вать имагинативно-творческие способности субъекта, что сбли­жает игру с творчеством и психологией искусства, явивших яркие образцы самовыражения личности в игре, образцы че­ловека играющего, специфического мира игровых взаимоот­ношений во всем пространственно-временном поле, освоенном художественным сознанием. Поэтому культурологическая кон­цепция Й. Хейзинги предстает не как абстракция, а как логи­ческое завершение, воплощение и объективация реального и жизненного, и творческого пути ее создателя — своеобразный этап самосознания субъекта игры.

Феномен игры, порожденный сознанием автора, к сожале­нию, до сих пор осмысливался, обсуждался и часто отвергался с позиций лишь традиционных форм самосознания науки (ис­торический, культурологический, философский подходы).

Такой ход мысли и позволяет, с нашей точки зрения, осу­ществлять конкретно-психологическое исследование парадок­сов, порожденных анализом особенностей сознания в игре и сознания, порождающего все новые игры, подобно тому, как создаются образы и теории, к игре относящиеся и, напротив, Иллюзии и фетиши человеческого сознания, восходящие к простой игре мышления, сознательно или неосознанно осуще­ствляемой в сознании субъекта. Психологическое исследова­ние «игр сознания» обретает традиционные формы конкретного изучения проблемы через обращение к традиционной игровой культуре разных народов как объекту исследования.

262_____________________________________________________С В Григорьев

Предостережение от творений заигравшегося мышления и сознания мы находим в фольклоре разных народов (послови­цы, поговорки), афоризмы древних (Геродот, Конфуций). Ми­нуя план конкретных психологических исследований сознания «заигравшегося» человека, последствиями таких игр непос­редственно занимаются психиаторы и патопсихологи (Э. Берн, Э. Шостром), связывая с бессознательным, или, напротив, во­площением в поступке или образе игры как сверхсознательно­го (П. В. Симонов). Необходимость качественно нового этапа в изучении игры и особенностей сознания в игре предстает при этом не только как теоретическая научная проблема.

Психологичекое исследование сознания оказывается продук­тивным при его реализации на уровне общеметодологического принципа единства сознания и деятельности. К такому выводу нас привело осуществленное диссертационное исследование про­блемы самовыражения и развития личности в игре, основным методом которого стало изучение игровых биографий [6]. При этом мы учитывали специфику психологического во всеобщей взаимосвязи явлений. «По мере того как из жизни и деятельно­сти человека, из его непосредственных безотчетных пережива­ний выделяется рефлексия на мир и на самого себя, психиче­ская деятельность начинает выступать в качестве сознания, — отмечал С. Л. Рубинштейн, — возникновение сознания связано с выделением из жизни непосредственного переживания реф­лексии на окружающий мир и: на самого себя» [15]. Единство непосредственного опыта игрового поведения и его рефлексиии и находит воплощение в игровой биогафии, позволяя исследова­телю опираться на реальные события и факты жизненного пути личности, выявлять общее и особенное процесса становления игровой культуры.

Состояние исследований проблемы игры отличается сего­дня важной особенностью, существенно отличающей игру как объект от иных сфер деятельности и жизнедеятельности чело­века. Современной психологии практически мало удалось со­отнести разные пласты игрового самовыражения человека: детские игры и заполняющие досуг игры взрослых, игровые обряды и ритуалы разных народов и воздействие современной индустрии развлечений на потребностно-мотивационную сферу человека, формы игрового интеллектуального единоборства и массовые проявления игрового азарта многотысячных аудито­рий болельщиков и т. п. Чрезвычайно многогранные формы игрового поведения всегда кажется заманчивым ограничить,

«Игры сознания» а биографические исследования в этнопсихологии 263

замыкая психологическое исследование в рамках вполне кон­кретного возраста или типа игр. Так в большинстве своем и строилась логика многих психологических исследований игро­вого поведения человека, если внимательно рассматривать ис­торические обзоры психологических взглядов на игру [20, 27, 29]. В методологическом ключе чаще всего использовался и этнографический материал об играх разных народов, хотя са­ми описания игр и праздников в традиционных культурах очевидно могут быть полезны психологам именно в силу их целостности и полноты отражения народной жизни.

Ценность этнографического материала для психологичес­кого исследования связана не столько с возможностью иллю­стрирования психологических концепций. Вероятно, продук­тивнее использовать психологические методы и конкретные методики таким образом, чтобы содержательно раскрывать общие психологические закономерности, неизменно пред­ставленные в сознании человека, и особенные, как связанные с постоянно меняющимися обстоятельствами человеческой жизни.

Культурно-исторические изменения в игровой сфере доста­точно проявляются при обобщенном изложении материалов исследования развития игровой культуры личности в условиях разных культур.

Уникальность опыта России для этнопсихологического ис­следования и состоит в настоящее время в том. что биографии многих наших респондентов являют собой своеобразный «есте­ственный эксперимент» культурного и психологического вы­живания личности, сохранение самоидентичности в течении десятилетий. Вполне доказанная уже ранними психологичес­кими исследованиями, например,-К. Гроссом, необходимость игры для полноценной жизни и развития человека [26] полу­чает при таких социально-этнических катаклизмах удивитель­но своеобразную психологическую нюансировку и одновре­менно, последовательную логичность закономерностей. Психо­логические закономерности и тенденции развития игровых форм в жизненном пути личности здесь проявляются часто вопреки внешним обстоятельствам личной жизни, обретая уже тем самым некоторую дополнительную убедительность. Отчет­ливо способны проявиться индивидуально-типологические осо­бенности деятельности и сознания личности в игре, что и дает возможность исследовать порождение «игр сознания» — осо­бого типа мироощущения «человека играющего».

264_____________________________________________________С В Григорьев

Современные биографические исследования, представлен­ные учеными Боннского рабочего круга [23], стали ближай­шим прототипом для постепенно сложившегося в нашей прак­тике биографического подхода к изучению развития и посте­пенной смены форм игрового поведения человека.

Существенной трудностью изучения «игр сознания», со­всем недавно блестяще показанной Champagne [25] в примене­нии к изучению манипулирования общественным мнением в современном обществе, является необходимость постоянного соотнесения с реальным состоянием вещей. В противном слу­чае исследователь сам может оказаться в плену уже собствен­ных «игр сознания», далеко уводящих его от действительных научных интересов. Этот урок французского социолога застав­ляет нас первоначально в самом общем виде представить неко­торые обобщенные итоги многолетних исследований биогра­фий людей, начатых нами на рубеже 80-х годов в разных ре­гионах тогдашнего СССР,

В ходе исследования были получены сведения об игровых биографиях 800 респондентов, из них был осуществлен отбор 117 достаточно подробных игровых биографий. Специфика исследований определила особенности выборки, при этом рес­понденты представляли старшие возрастные группы (от 45 до 102 лет, средний возраст 78 лет), проживающие преимущест­венно в сельской местности, включая ряд этноконфессиональ-ных групп, компактно проживающих в удаленных районах Рус­ского Севера, Республики Коми, Нахичевани, Ставрополья. Ус­ловия жизни большинства респондентов были связаны с позд-не-традиционной игровой культурой — объектом специальных фольклорно-этнографических исследований ([7, 21, 24] и др.). Процедура исследования включала: предварительный опрос-беседу, специальное изучение традиционных игр данной мест­ности по этнографической литературе, основной опрос по спе­циально разработанной анкетам и опроснику «Игра в Вашей жизни» (Игровая биография), который фиксировался магни­тофонной записью или видеосъемкой. В ходе обработки сведе­ний заполнялся сводный бланк-анкета, систематизирующая полученные сведения, применительно к каждому этапу жиз­ненного пути (детство, отрочество, юность, взрослость, ста­рость), а в дальнейшем осуществлялся анализ тенденций раз­вития форм игрового поведения, рассматривались особенности личностной рефлексии и самосознания, проводился типологи­ческий анализ игровых биографий.

«Игры сознания» и биографические исследования в этнопсихологии 265

Результаты исследования, приведенные в диссертации [6], показали наличие многообразных форм игрового поведения на каждом этапе жизненного пути человека. Игровые биографии всех 117 респондентов представляют собой не отдельные слу­чай игрового поведения, лишенные внутренней связи, а про­цесс последовательной смены форм игры, имеющий свои осо­бенности на каждом этапе жизненного иути. Особенности от­ражают специфику как реальных, преимущественно социаль­но закрепленных, форм праздничного и игрового поведения и связанные с этим возрастные тенденции развития, так и изме­нения представлений самого человека об игре.

Психологический анализ игровых биографии выявил ряд общих особенностей динамики игровых форм, среди которых наиболее отчетливо проявилось:

1) изменение количества и разнообразия игровых форм жизнедеятельности;

2) уменьшение по мере взросления времени, занятого игрой;

3) нарастание индивидуальных различий в игровых фор­мах жизнедеятельности личности по мере взросления человека.

Игровые биографии подтверждают наличие применительно к традиционной народной культуре своеобразной системы ис­торически сложившихся, закрепленных в опыте и традициях воспитания вполне определенных функции игры в развитии, которые могут быть описаны как социально закрепленные способы взаимосвязи потребностей и интересов человека в иг­ре, возможностей его творческого самовыражения через ак­тивность в игре и тех социальных задач, которые решались обществом через участие каждого конкретного человека в иг­рах и традиционных праздниках.

Общие выводы массового исследования не позволяют огра­ничиваться привычной постановкой вопроса о формировании сознания в детской игре. При этом, выявленные в ходе эмпири­ческого биографического изучения тенденции развития и осо­бенностей реальной динамики игровых форм жизнедеятель­ности человека в условиях традиционной (в своей основе) куль­туры становятся для самого субъекта лишь отправной точкой его сознания и самосознания, являются субъективным отраже­нием жизненного опыта. Игровая биография отражает не обез­личенные закономерности формирования человека в условиях уникально сохраняемой традиционной игровой культуры, а индивидуально неповторимый процесс самовыражения и раз­вития через идентификацию *Я» — субъекта игры, рефлексию

266_____________________________________________________С. В. Григорьев

собственного игрового поведения, известный уровень понима­ния и осмысления окружающей игровой культуры, свойствен­ную личности глубину проникновения в общечеловеческие цен­ности, связанные с игрой. Исследователь неизбежно сталкива­ется со всей многомерностью связей двух, пока еще очень раз­ных для психологии, проблем: игры и сознания, изучение ко­торых долгое время велось практически одновременно.

Расхождение видимого и смыслового поля как новообразо­вание дошкольного возраста исследуется школой Л. С. Вы­готского как характерное для специфически-возрастных: игр, но специфика игрового ловедения не может быть выявлена без рассмотрения и переходно-возрастных форм игры, предусмат­ривающих специфику возрастных позиций, и индивидуально-специфических форм игрового поведения, специальный анализ которых становится особенно важным в ходе индивидуально-типологического изучения игровых биографий. Поэтому необ­ходимо найти возможности психологического исследования сознания как отражения игрового опыта человека и, вместе с тем, порождения сознанием новых форм игры, новых образ­цов игрового поведения и осознания и самосознания субъекта игровой культуры, реализующихся не только в суждениях респондентов нашего исследования, но и в образцах искусства, и в научных концепциях. В этой связи, культурологические взгляды Й. Хейзинги, как затем и концепция X. Ортеги-и-Гассета и трансперсональный психоанализ игр Э. Берна пред­стают как оригинальные примеры единства отражающего и порождающего в сознании субъекта игры, которые подлежат осмыслению с позиций психологии личности.

Сознание личности как носителя и творца (субъекта) игро­вой культуры объективируется через отражение и порождение опыта и предстает в биографическом исследовании в качестве субъективного понимания игры.

Собственно биографические исследования позволяют толь­ко в самых общих чертах описывать специфику субъективного понимания респондентом индивидуальных особенностей игро­вого самовыражения, их отличия от других форм жизнедея­тельности. Правильнее говорить о том, что игровые биографии скорее дают почву для рассмотрения личности, тем более в том

1 С нашей точки зрения, показательны экспериментальные ис­следования «порождающего восприятия», проводимые под руково­дством А. И. Миракяна [14].

«Игры сознания» и биографические исследования в этнопсихолоти.________267

случае, когда деформация традиционного опыта жизни допол­нительно стимулирует внимание человека к особенностям на­ционального и эгноконфессионального в сознании. Этнополити-ческая и социально-психологическая эволюция общества нахо­дит отражение на уровне индивидуального сознания, прояв­ляясь даже в тех случаях, когда воспоминания относятся лишь к сфере игровых интересов личности, но охватывают достаточно длительные этапы жизни. Все это скорее ощущается исследова- ц

•гелем на фоне традиционного и привычного «эффекта эмоцио- !|

нально — положительного рефлексивного возвращения в игро- I

вой мир детства». Таким образом мы склонны обозначать об­щую атмосферу и преобладающий эмоциональный настрой, связанный с самой процедурой заинтересованного погружения психолога в игровую биографию собеседника (в отличие, ска­жем, от психоаналитической манеры исследований). Понятным и естественным становится человеческая привлекательность и своеобразная социально-психологическая заразительность об­ращения к «миру детства» с его синкретизмом имагинативно-игровых форм самовыражения и развития, составляющих ос­новное содержание и, неизбежно лишь в разных формах реали­зуемую, возможность развития [4, 20] людей, обладающих наи­более развитыми формами рефлексии и совершенными способа­ми ее воплощения в образах и текстах.

Биографическое исследование в этой своей части неизбеж­но сопрягается с возможностями и традициями психологиче­ского направления в литературоведении, поскольку развитые формы личной рефлексии и самосознания, связанные с игрой, чаще всего наиболее тонко удается передать в художественных текстах. Для того, чтобы иметь в дальнейшем возможность отметить некоторые значимые для нашего изложения детали представленности в индивидуальном сознании субъекта игро­вой культуры социального опыта игры как культурно-исторического наследия, нам приходится сконцентрировать внимание на рассмотрении порождающих возможностей соз­нания в их связи с имагинативной, творчески-преобразующей природой игры. Имагинативность игры часто лишь констати­руется психологами [29], следующими за философской тради­цией, однако процесс становления человека субъектом игры обращает внимание психологов не столько на предельные воз­можности имагинащга (имагинативный абсолют, с точки зре­ния Я. Э. Голосовкера), которые после становления явлениями культуры и сознания, взглядов и образов, максимально широко

268_____________________________________________________С, В. Григорьев

представляющих феномен игры (Достоевский, Гессе, Хейзин-га), стали отчетливо превосходить возможности субъективного отражения объективных реальностей игры, устремляясь в имагинативно-фантастический план идеального, сколько на онтогенетический план зарождения, выявления и выражения имагвнативных иотенций в детском возрасте.

Интересным и продуктивным надо признать сложившийся в рамках психологического литературоведения (А. А. Потебня, Д. Н. Овсянико-Куликовский) метод соотнесения личности ав­тора и его литературных героев. Анализ игровых биографий можно попытаться соединить с возможностями научно-худо­жественного биографического постижения парадоксов созна­ния человека в состоянии игры. Один из наиболее ярких при­меров дает соотнесение биографического и собственно художе­ственного планов в истории развития и воплощения замысла романа Ф. М. Достоевского «Игрок». Общепризнанная особен­ность художественного метода автора — рефлексия внутренне­го состояния литературного героя — игрока, и несомненная и осознаваемая автором связь с традициями русской литерату­ры, особенностями национального менталитета ярко художе­ственно и тонко психологически уже воплощалась в «Пиковой даме» А, С, Пушкина и «Игроках» Н. В. Гоголя.

Двадцать шесть дней (с 12 часов 4 октября 1866 г по 31 октября 1866г.) написание романа — стенограммы «Игрок» — один из самых судьбоносных и динамичных этапов биографии Ф. М. Достоевского. Психолого-биографический анализ выяв­ляет сразу несколько линий событийного развития:

1) в условиях временного цейтнота, когда, говоря словами создателя романа, «на карту поставлена творческая свобода до конца дней своих»1. В центре повествования история игрока на рулетке, воплотившая образ и своеобразный взгляд и даже необычную стратегию выигрыша, которой старался придержи­ваться сам автор романа;

2) Двадцать шесть дней пришлось примерно на середину многолетнего увлечения Достоевского игрой на рулетке, но­сившей, по воспоминаниям его супруги «все признаки тягост­ной непреодолимой страсти к игре»;

1 По условиям договора с издателем г. Стелловским осталось около месяца до предоставления романа на 10 п. л. При нарушении договора издатель получал право на публикацию всего вновь напи­санного без вознаграждения (Цит. по [9], с. 379).

«Игры сознания» и биографические исследования в этнопсихологии 269

3) Помощница — стенографистка А. Г. Сниткина, впервые познакомившаяся со знаменитым романистом в первый день писания «Игрока», становится женой писателя еще до первой публикации текста {15 февраля 1867 г.) и написание романа завершается ненаписанным Достоевским, но описанным мно­гократно в воспоминаниях и литературных исследованиях ро­маном в жизни романиста. Предельный психологизм взаимо­проникновения реально-личностного глубоко индивидуального и несомненно творчески-имагинативного носит безусловно ти­пический для творческого гения Достоевского характер, что делает анализ показательным с точки зрения парадоксально­сти сознания и бытия, в условиях экстремальности жизненной ситуации и творческого озарения, определяющих синкретизм внутреннего (по М. М, Бахтину) диалога и игрового начал творческой жизнедеятельности.

В лице своего героя Алексея Ивановича, который по дейст­вию романа с ужасом замечает, что даже его страсть к чарую­щей женщине слабеет и никнет, что рулетка с ее магическими цифрами поглощает без остатка всю его жизнь, Достоевский оставил нам один из своих лучших автопортретов в бурное де­сятилетие, связанное с увлечением игрой на рулетке. Стано­вится психологически понятным, что не случайно реальная история создания произведения столь близка ситуации игры на рулетке не только через совпадение сюжетов романа и био­графии его автора, но и внутренней близостью психологичес­кого состояния, в которое был поставлен Достоевский усло­виями спора с издателем.

Беспримерным усилием творческой воли дело было выигра­но — роман создан, что несомненно моделировало, с нашей точки зрения, способ реального конструктивного преодоления писателем многолетней страсти к азартной игре. Обретение себя как всеобъемлющего субъекта жизни и творчества вклю­чало у Достоевского многолетнее внутреннее борение и пре­одоление дисгармоний развития. Без преодоления страсти к игре представляется невозможной та гармония творческого самовыражения и развития, которая характерна для жизни Ф. М. Достоевского в период написания «Братьев Карамазо­вых» и «Речи о Пушкине», наиболее отразивших авторскую концепцию жизни и творчества.

Анализ биографии писателя показателен именно тем, что представляет глубоко индивидуальный, в силу имагинативности, и вместе с тем, типичный вариант игровой биографии. И дейс-

270_____________________________________________________С. В. Григорьев

твителъно, в ходе полевого эмпирического исследования и ин­дивидуально-типологического анализа игровых биографий на­ми был описан подобный творчески — игровой тип самовыра­жения и развития личности в игре, представленный сразу нес­колькими конкретными воплощениями [6]. Сложнейшие пе­рипетии событийного, временного, вечного в творческой биог­рафии и жизни Достоевского выявляют приближающуюся к предельной многомерность пространства игровой культуры лич­ности, глубину субъективного проникновения в парадоксы «иг­рающего сознания человека*.

Индивидуально-типологическое описание игровой биогра­фии человека предстает как тенденция, характеризующая складывающееся в опыте личности сочетание типического {общего, особенного) и индивидуально-неповторимого (единич­ного) в условиях конкретно-исторического образа жизни. Если применительно к традиционной народной игровой культуре типологический анализ позволяет достаточно определенно вы­явить и описывать сложившиеся индивидуальные способы взаимосвязи самовыражения и развития через участие в играх и иных игровых формах жизнедеятельности (забавах, игровых обрядах, праздниках и др.) [7], то в условиях динамических изменений образа жизни, кризисного состояния общества, ти­пологический анализ игровых биографий фиксирует нараста­ние дисгармоничного в игровой сфере личности, изменения качественной определенности значений и смыслов, связанных в индивидуальном и общественном сознании с игрой как сфе­рой жизнедеятельности.

Применительно к поздне-традиционной игровой культуре, нами, опираясь как на этно-психологические и психологичес­кие, так и на фольклорно-этнографические материалы полевой исследовательской работы, были выявлены и описаны кон­кретные эмпирически фиксируемые типы игровой культуры личности с точки зрения оптимальности-неоптимальности для традиционной культуры и гармоничности-дисгармоничности способа взаимосвязи самовыражения и развития личности в игре. Эмпирическая типология личности включала; оптималь­но-традиционный тип игровой культуры личности, оптималь­но-гармоничный, когда личность в условиях деформации тра­диций оказывается способной сохранить гармоничность собст­венной игровой культуры и передать ее следующим поколениям, творчески-игровой тип обеспечивает оптимальное развитие личности, проявляется в стремлении к творческим инновациям,

«Игры сознания» и биографические исследования в этнопсихологии 271

творчески-игровому отношению к окружающему, активному личному участию в организации игр и праздников, иногда в ориентации на творческие профессии, связанные с игрой, дис­гармоничный тип дарадоксально совмещает неполную лично­стную удовлетворенность, недостаточность творческого само­выражения в игровой сфере с достаточно оптимальным в дру­гих сферах жизнедеятельности. Выявляются разные варианты неоитимального соотношения самовыражения в игре: акцен­туированный тип включает такие игровые биографии, где от­четливо проявляется односторонность развития, чрезмерность внимания к хозяйственно-бытовым, религиозно-конфессиональ­ным и т. п. проблемам в ущерб времени и возможностям са­моразвития и развития, связанным с досугово-игровыми фор­мами жизнедеятельности. Утратный тип проявляется через в разной степени осознанную неудовлетворенность современной игровой культурой или собственной игровой биографией, осоз­навая утраты, связанные с изменениями близкой им с детства традиционной игровой культуры, они не способны лично про­тивостоять этим утратам через поиск адекватных изменив­шимся условиям форм самовыражения и развития в игре, до-сугово-праздничных форм поведения. Ряд игровых биографий отнесен к девиантному типу игровой культуры личности. Для этого тиса характерно преобладание специфических форм са­мовыражения в игре и, соответственно, типов игр: розыгры­шей, забав и т. п., которые не поощрялись в общественном мнении и обычном драве. неадекватные способы самопроявле­ния потребностей человека в игре не всегда непосредственно ведут к противоправному действию, но заметно влияют на развитие личности в его индивидуальном и общественном ас­пектах, делая взаимосвязь самовыражения и развития неоп­тимальной.

Эмпирическая типология игровых биографий носит откры­тый характер, пополняясь результатами экспериментальных и теоретических исследований развития личности в игровых формах жизнедеятельности. В теоретическом плане сущест­венно, прежде всего, то, что индивидуально типологический подход характерен, даже во-многом определяет, именно лич­ностный уровень изучения психологии игры в отличии от иных сложившихся в психологической науке стратегий иссле­дования игры (например, описание игры через характерные для нее психические процессы и свойства, описание игр как социально-психологического взаимодействия), которые могут

272_____________________________________________________С. В. Григорьев

быть выявлены через использование метода анализа систем­ных описаний разных определений игры [6, с. 19-44]. Типо­логический анализ вскрывает взаимосвязи интегральных сис­темных качеств личности и социально-исторического образа жизни, самовыражения и развития в условиях конкретного типа игровой культуры, что существенно важно в сравнении с другими теоретическими и методическими подходами в иссле­довании поведения человека, диктуемого иерархическими выс­шими (по Maslow) формами мотивации. Методологические трудности, с которыми сталкиваются концепции самоактуали­зации А. Маслоу, самоосуществления Ш. Бюлер и другие, мо­гут быть, на наш взгляд, сняты через рассмотрение процесса самовыражения личности во взаимосвязи с ее всесторонним развитием, поскольку через такую взаимообусловленность от­крывается реальная возможность применения объективирован­ных критериев оценки, сложившихся в психологическом экс­перименте и практической деятельности психологов. Психоло­гические особенности взаимосвязи самовыражения и развития личности в игре могут стать основой продуманной психолого-педагогической стратегии оптимизации процессов самовыра­жения и развития субъекта многообразных форм жизнедея­тельности человека в условиях современного образа жизни.

Одним из значимых результатов индивидуально-типологи­ческого исследования, опирающегося на достаточно строгие процедуры психологического анализа в отличие от лишь субъек­тивной наблюдательности психологического литературоведения, является фиксация безусловной зависимости игровой культу­ры личности от сложившихся общественных форм игровой культуры как элемента культуры социума. Избирательность человека, осознание выбора и конкретных форм проявления потребности в игре всегда связана в игровой биографии с кон­кретными особенностями и состоянием игровой культуры. Здесь не являются исключениями не только монографические исследования биографий носителей традиционной игровой культуры, но и наиболее сложные для анализа творчески — игровые биографии создателей художественных образов и на­учных представлений, воплощающие доступные авторам сред­ствами образ человека играющего и особенности его сознания.

До сих пор, к сожалению, мало кто из исследовавших игру психологов обращался к анализу представленности в сознании респондентов различий филогенетического наследия игровой культуры. Индивидуальный опыт игрового поведения и игро-

«Игры сознания» а биографические исследования в этнопсихологии 273

вая культура личности непосредственно воплощают историчес­кий опыт, игровая биография позволяет отчасти зафиксировать психическое своеобразие и тем самым опереться на отработан­ные в истории культурологических исследований способы ана­лиза явлений культуры и текстов как отражения конкретных проявлений событийного, временного и вечного в ноосферном развитии. Поясним это конкретным примером нашего эмпи­рического исследования игровых биографий.

Рефлексивное прослеживание игровой биографии в диалоге исследователя с респондентом всякий раз обнаруживает более или менее определенную оппозицию игрового — неигрового поведения. Естественно встает непростая проблема адекватного психологического описания подобных различий, не прибегая к обобщенно обезличенным формам их отражения, например, характерным для фолъклерно-этнографической литературы. Оказалось необходимым введение представления о трехмерно­сти «пространства игровой культуры личности», которое опре­деляется отражением в индивидуальном опыте (учитывая раз­ные уровни осознанности):

1) исторического развития игровых форм (филогенез игро­вой культуры);

2) онтогенетически-биографического развития форм игро­вого поведения человека и

3) развития индивидуальных представлений об игре (субъек­тивная семантика игры).

Эти три направления, схематически представляемые сис­темой координат, позволяют составлять психологическое опи­сание особенностей «пространства» игровой культуры личнос­ти, учитывающие реальную типология игровых биографий [8].

Введение представления о трехмерном пространстве игровой культуры личности является логическим завершением био­графического исследования психологического своеобразия иг­ровой биографии каждого рассматриваемого респондента, ин­дивидуально-типологическая характеристика, а следовательно возникающая на основе этих знаний практическая коррекцион-ная деятельность специалистов, направленная на оптимизацию игровой сферы личности. Вместе с тем очевидно проявляет се­бя и новая методологическая стратегия, при которой исследо­вание строится не в логике достаточно изменчивых форм иг­рового поведения в разных культурно-исторических и социаль­но-этнических условиях, а в логике субъекта игровой культуры: человека, этноса и т. п. При этом на первый план выступают

Ю — 2456

274С В. Григорьев

общекультурные и общечеловеческие интересы, ценности и проблемы, а не этно-, культурно-, поло- и т. д. дифференциаль­ные, что достаточно устойчиво рассматривается как ведущие темы психологического анализа. Понятие субъекта игры, та­ким образом, дает ключ к познанию психологического освоения игры как наиболее динамической по отношению к исторически сложившимся формам самопроявления человека. И если игра как психологическая реальность способна порождать *игры сознания», то человек как субъект игры способен научиться их преодолевать на пути к гармоническому развитию.

Своеобразие и даже уникальность некоторых проанализи­рованных нами игровых биографий связана с тем, что в них нашло свое отражение доступное субъекту осмысление многих ключевых событий переломной эпохи (напомним, что при среднем возрасте респондентов 78 лет, не менее половины из них родились до начала истории мировых войн), когда события, происходящие в России, во многом определяли направления общепланетарного развития. Изучение игровых биографий до­полняли материалы региональных этнопсихологических иссле­дований [6, 7], отразившие целостную игровую культуру тра­диционного общества, взаимосвязанную с индивидуальной иг­ровой культурой личности [7, с. 5—9]. Фактически объектом исследований и этнографов, и психологов при этом является длительный процесс трансформации традиционной игровой культуры как многопараметральное развитие форм игрового поведение человека и общества во временном пространстве от прошлого к настоящему и перспективному. В применении к обсуждаемой нами поздне-традиционной культуре русского населения появляется чрезвычайно широкое понимание слова «игра» и «играть». Зтнолог Т. А. Бернштам отмечает: «В тече­ние поры совершеннолетия все новые и индивидуальные (пар­ные) формы поведения молодежи во всех жизненных ситуа­циях — трудовых, бытовых, ритуальных, праздничных — на­зывали в сельском коллективе игра ...т. е. время и образ жиз­ни... Игра в ритуальном контексте жизни общинного коллек­тива мифологизировала причастность к процессам стадии молодости космобиологического мира» [5, с. 233]. Не только стереотипы игрового поведения, но и мысле — образы коллек­тивного сознания и этнического самосознания являются куль­турным наследием. Поэтому, если этнологи и культурологи обычно обсуждают культурные потери и инновации, то психо­логам, работающим с аналогичным материалом, важны суще-

дЯгры сознания» и биографические исследования в этнопсихологии________275

ственно иные аспекты единой проблемы — аспекты утраты или обретения гармонии сознания, оптимальность формы са­мовыражения и развития личности и т. п. В применении к исторической динамике игровой культуры, биографические исследования фиксируют в большинстве случаев утраты гар­монии игровой сферы личности в разной степени осознаваемой и отражаемой респондентами. Потеря целостности, известного «лада» традиционного образа жизни, мировосприятия высту­пает как доминирующая тенденция самосознания субъекта игровой культуры в условиях трансформации традиционных ценностей.

В исследованных нами игровых биографиях носителей позднетрадиционной игровой культуры с присущими им сте­реотипами игрового поведения, сложившимися значениями и смыслами, типологией индивидуальных проявлений игровой активности в действиях и сознании, заметна меньшая роль и влияние массовых форм отражения и осмысления игрового опыта, связанных с манипулирующим влиянием современных, опосредованных техническими возможностями, средств ком­муникации. Существенность такого подхода, в отличии, ска­жем, от выборки биографического материала А. Маслоу, про­является в случаях преобладания у информанта рассудочно-имагинативного способа осмысления игрового опыта, в случа­ях заметных ситуативно-манипулирующих воздействий лите­ратуры, прессы, телевидения или иных, в разной степени при­своенных и принятых способов отражения действительного. Исследователю приходится искать способы избежать создания мнимых образов, бессознательных коммуникативных игр (по типу игровых транзакций Э. Берна) и многоваринтных чрез­вычайно индивидуализированных способов, разрушающих единство действия и сознания в отношении игровой культуры личности. Особенно важно и максимально непросто добиваться этого в отношении глубоко индивидуализированных способов личностной рефлексии игрового опыта, характерных для твор­чески-игрового и акцентуированного типа игровых биографий, где доминирование порождающих функций мышления и соз­нания ведет к созданию научных, образных и иных проявлений игротворчества. Доминирование сознания (на всех уровнях про­явления) субъекта порождает продуктивно-действенный способ реализации, облекая идею или образ в формы новой игры само­го широкого диапазона от подвижных и спортивных игр до

способов игровой мыследеятельности, от образа Касталии с ее to»

276С В Григорьев

загадочной Игрой в бисер у Г. Гессе до образов игрока в тра­диции золотого века русской культуры. Сознание человека, порождающее игры, реализующее игровые способы взаимодей­ствия субъекта с окружающими людьми, предметами (в том числе специально создаваемыми игрушками), самими прие­мами и способами освоения действительности, является одним из отличительных признаков человеческого способа жизни и психологии субъекта.

Все это означает собственно психологические аспекты из­вестных по работам философов проблем порождения фетишиз­ма, «тривиальных иллюзий самосознания», попыток «манипу­лирования сознанием» и т. п . Связь подобных реалий челове­ческого бытия и сознания с мотивацией игры не является но­вой, однако порождение играющим сознанием человека фети­шизированных знаний, идей и образов должно рассматривать­ся в контексте вполне реальных событий жизненного пути личности, психологических последствий для образа жизни. Одним из проявлений человеческой деятельности, имитирую­щей окружающий мир, П. В. Симонов считает включение по­требность в игре. «Автор начинает играть с созданной им мо­делью, видоизменяя, трансформируя, преобразуя ее, наслаж­даясь своей властью над моделью, которой он не обладает в отношении моделируемого объекта» [16, с. 119—201].

Такое игранье субъекта с моделью, идеей, образом в ходе творческого взаимодействия с предметным миром, предстающее как непосредственное наблюдение известного физиолога — спе­циалиста по потребностно-мотивационной сфере деятельности человека, существенно для нас как в теоретико-методологичес­ком, так и в экспериментально-психологическом отношениях.

В экспериментально-психологическом плане показатель­ными стали уже первые предварительные результаты пило­тажного микроисследования особенностей субъективного вос­приятия форм игрового-неигрового взаимодействия человека с предметами или окружающими его людьми. Программа про­водимого нами эксперимента предполагала предъявление ис­пытуемым ряда видеофрагментов как игрового, так и неигро­вого характера с предложением:

1 В последнее время расширяется проблематика исследований фе­тишизма индивидуального и общественного сознания, ранее сводимого в отечественной традиции преимущественно к фетишиаму товарному. Такой подход мы находим в публикациях последних лет [17,19].

«Игры сознания» и биографические исследования в этнопсихологии________277

1) описать происходящее на экране;

2) отнести происходящее к одному из основных видов че­ловеческой деятельности: игра, трудовая деятельность, обще­ние, спорт, обучение или даже просто угадать, является ли происходящее игрой или нет;

3) дать собственное предположение о предшествующих и продолжающих видеосюжет событиях.

Все предлагаемые испытуемым видеофрагменты были ото­браны из предварительных материалов, съемка которых осу­ществлялась в рамках комплексной целевой программы «ВИДЕОэнциклопедия игр» . Особенностью предъявляемого испытуемым видеоматериала являлась возможность его неод­нозначной интерпретации испытуемыми как следствие много-I значаости действий, затрудняющих идентификацию и пони­мание происходящего через соотнесение с личным опытом. Видеофрагменты отражали поведение детей, взрослых и педа­гогов и предъявлялись в эксперименте другим педагогам, взрослым, детям, учитывались этноконфессиональные и дру­гие культурные различия особенностей поведения.

Уже в ходе пилотажного экспериментирования проявились I затруднения, связанные с невозможностью для испытуемых | обоснованно различать игровой и неигровой характер наблю­даемых на экране действий вне целостного процесса. Сталки­ваясь с невозможностью превысить своими правильными отве-I тами вероятность простого угадывания, большинство испы-I туемых либо теряют интерес к задаче, либо продолжают угадывать, либо ссылаются на невозможность решения или подозревают экспериментатора в нечестности. Нуждающаяся в дальнейшем развитии идея подобного экспериментирования показывает и, в известном смысле, подтверждает известное по­ложение о превалировании процессуального над результатив­ным в психологической картине игры как формы жизнедея­тельности. Наиболее интересным является, вероятно, фикси­руемый в эксперименте факт игры значениями и смыслами, при отсутствии достаточной для субъекта определенности в от­несении наблюдаемых действий к конкретному виду деятель­ности человека. Сознание как бы «вторгается» в процессуальное развертывание последовательности серий действий, оказываясь способным менять их значение и смысл, порождая при этом

1 О программе в целом, частью которой стали рассматриваемые эксперименты, см. [8].

278_____________________________________________________С. В. Григорьев '

фиксируемую экспериментатором версию ответа. Скрытый в ответе синкретизм отражаемого и порождаемого сознанием субъекта является, как нам представляется, психологической предпосылкой возникновения игр сознания, проявляющихся не только в интерпретации экспериментального материала, но и в понимании реальных событий и даже реальных действий чело­века в ситуациях действительно близких или могущих воспри­ниматься как игровые. Мы не склонны преувеличивать роль всех форм психологического экспериментирования в сравнении с психологическим анализом культурологического и литерату­роведческого материала для формирования представлений о психологических предпосылках разных разных форм творче­ски-игрового способа взаимодействия субъекта жизни с объек­том или образом, отражающим мир явлений культуры.

Наблюдая своеобразную экспансию игрового начала в соз­нании субъекта, психологам есть смысл попытаться дополнить формулу Х.-Г. Гадамера «человек в игре» [5] формулой «игра в человеке». Это означает, что понимание игры как естествен­ного процесса следует, в известной мере, из органической роли игры в структуре человеческого сознания и деятельности, а не только из (по Гадамеру) органической роли человека в природе.

Колеблющуюся под ногами исследователя психологии игры и парадоксов игры сознания почвы способна восстановить лишь новая онтология человеческой жизни, в которой подобно онтологии, разработанной С. Л. Рубинштейном в «Человеке и мире», необходимость и возможность преодоления бесконеч­ной парадоксальности игры сознания и бытия человека связа­на с этическими и эстетическими ценностями субъекта ноо-сферного развития.

Игровые начала действительно очень сильны в европейской культуре и самосознании. Общеизвестно античное представле­ние о мире как театральной сцене, где «люди- актеры, кото­рые появляются на этой сцене, играют свою роль и уходят» [12]. «Откуда они приходят, неизвестно, куда они уходят — неизвестно, но они играют свою роль» [13]. Психологическая возможность подобного мыслеобраза отражает, как кажется, более сложную, чем утверждалось ранее, связь деятельности и сознания субъекта игры. Основным психологическим меха­низмом парадоксальности сознания является балансирование порождающего сознания между реальным, воображаемым и мнимым, связанное с этим процессом специфическое состоя­ние субъекта, возможно предстающее в дальнейшем уже как

«Игры сознания» и биографические исследования в этнопсихологии________2?9

своеобразное качество личности, ее способность. Обращение психологов к проблемам игры открывает существенно новые пласты знаний и опыта о психологии сознания, личности и культуры.

Парадоксальная диалектика сознания субъекта, проявляю­щаяся в игре, лежит на пути движения научной мысли от «Диа­лектики природы» к «Диалектике человеческой жизни» [1] отк­рывающей перспективы человечества, идущего по лезвию брит­вы бытия — небытия ноосферного развития субъекта жизни.

Литература

1. Абульханова-Славская К. А. Диалектика человеческой жизни. М., 1977

2. Берн Э. Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры. Л., 1992.

3. Бернштам Т. А. Совершеннолетние девушки в метафорах русского фольклора (традиционный аспект русской культуры) // Этниче­ские стереотипы мужского и женского поведения. СПб., 1991.

С. 233.

4. {Выготский Л. С.) Из залисок-конспекта Л. С. Выготского к лекци­ям по психологии детей дошкольного возраста // Эльконин Д. Б. Психология игры. М., 1978. С. 289-294.

5. Гадамер Х.-Г. Истина и метод: Основы философской герминевти-ки. М-, 1988.

6. Григорьев С. В. Самовыражение и развитие личности в игре (на материале традиционных народных игр). Диссертация. М., ИПАН, 1991.

7. Григорьев С. В. Традиционные новгородские игры и забавы. Нов­город, 1991.

8. Григорьев С. В., Тимофеев Ю. Н. Перспективы целевой программы «Видеоэнциклопедия народных, игр» // Дети и народные тради­ции. Челябинск, 1991. С. 135-143.

9. Гроссман Л. П. Достоевский. М,, 1965,

10. Достоевский Ф. М. Игрок. М., 1964.

11. Кант И. Сочинения в 6 тт. Т. 5. М. 1968.

12. Лосев А. Ф. Дерзание духа. М., 1988.

13. Лосев А. Ф. Страсть к диалектике. М., 1990.

14. Принципы порождающего процесса восприятия (под ред. А. И. Миракяна). М., 1992.

15. Рубинштейн С. Л. Человек и мир // Проблемы общей психоло­гии. М., 1973.

16. Симонов П. В. Мотивированный мозг. М., 1987

17. Скворцов Л. В. Культура самосознания. М., 1989.

18. Фабри К. Э. Игры животных и игры детей. Сравнительно-психологический анализ // Вопр. психол. 1982, Nβ 3. С. 26-34.

280________________________________________________С. В Григорьев

19. Щербинин М. Н. Диалектика социальных и гносиологических корней философского идеализма. Красноярск, 1991.

20. Эльконин Д. Б. Психология игры. М., 1978

21. Этнические стереотипы мужского и женского поведения. СПб, 1991.

22. Aries P. Centuries of Childhood. N.Y., 1962.

23. Biografie und Psychology. Herausgeben von G. Jutteman und H. Thomae. Springer-Veriag. 1987.

24. Caillois. R. Man, Play and Games. Glenoe. The Free Press, 1961.

25. Champagne P. Paire opiniona: le nouveau jeu politique. Paris, 1990.

26. Groos K. Spiele der Menschen. Jena, 1899.

27. Huizinga J. Homo Ludes. Vom Ursprung der Kultur im Spiel. Hamburg, 1956.

28. Maslow A. N. Towards Psychology of Being, Prince-toun, Mass.: Van Nostrand, 1973.

29. Millar S. The Psychology of Play. L., 1969.


1555907297275589.html
1556000744215728.html

1555907297275589.html
1556000744215728.html
    PR.RU™